Моя родословная, часть 11

Ещё более необычная солдатская судьба выпала через полвека внуку Василия Артемьевича — моему родному деду Егору Григорьевичу Вострилову. Уже на заре многомятежного и кровавого двадцатого века, во время первой мировой войны.

К её началу у деда Егора Григорьевича и бабки Пелагеи Алексеевны было трое малолетних детей: 9-летняя дочь Анастасия, мой будущий отец Василий Егорович, которому шёл в ту пору пятый год, и первый из трёх братьев отца Алексей — тогда в возрасте всего одного только года. В связи с этим 30-летний дед Егор имел льготную отсрочку от призыва в армию, и вплоть до самого конца 1914 года его не трогали.

Но война всё разгоралась, и вскоре пришёл и его черёд. В сохранившемся в Государственном архиве Нижегородской области «Списке ратников Государственного ополчения первого разряда», направлявшихся 2 января 1915 года Горбатовским воинским присутствием в формировавшуюся в гор. Москве вторую дружину, под № 385 стоит его фамилия. И уж не знаю, какие там дальше ратные подвиги совершала эта дружина, долго ли находился в её рядах родитель моего отца. Но зато абсолютно точно известно, что, может быть, впервые в жизни оказавшийся в день призыва в армию в своём уездном городе Горбатове, совершенно безграмотный дед мой Егор Григорьевич (словно какой-нибудь граф Шереметев или генерал-фельдмаршал Гудович!) вскоре оказался вдруг… во Франции.

Профессиональным летописцам первой мировой войны хорошо знаком вполне прозаический механизм этих тогдашних чудес. Как известно, уже в первые месяцы первой мировой в результате мощного германского наступления на Париж в трудном положении оказалась на Западном фронте союзница России — Франция. Дело дошло до эвакуации правительственных учреждений из Парижа в Бордо. И, чтобы выручить французов из беды, уже тогда, в 1914-м, две русских армии под командованием генералов П. К. Ренненкампфа и А. К. Самсонова предприняли окончившееся их полным разгромом наступление на противника в Восточной Пруссии.

А 30 ноября 1915 года царь Николай Второй принял решение отправить на помощь Франции специальный экспедиционный корпус, составленный из отборных русских воинов. Первая бригада этого корпуса, насчитывавшего в своих рядах около 10 тысяч человек, под командованием генерала Лохвицкого, уже 15 февраля 1916 года была доставлена по Транссибирской железнодорожной магистрали в китайский порт Дайрен. А 7 апреля того же года, обогнув по морям-океанам всю Южную Азию и Африку, она уже высаживалась с кораблей на средиземноморском берегу Франции, в Марселе.

Вот как описывает этот торжественный момент тогдашний военный атташе России во Франции, граф А. А. Игнатьев в своей книге «Пятьдесят лет в строю»:

«Под лазоревым небом, на самом краю лазурного моря, на виду у солнечного до ослепительности Марселя (основанного финикянами 3000 лет назад) показались на горизонте контуры двух громадных морских транспортов. На берегу уже выстроены почётный караул и эскадрон гусар, вся набережная заполнена народом. По мере приближения транспортов к берегу серо-зелёная пелена, покрывающая палубы обоих морских чудовищ, оказывается плотной массой наших солдат в защитных гимнастёрках. Вот уже можно различать лица, вот уже у трапа золотятся офицерские погоны. Французский оркестр грянул „Боже, царя храни“, наш — „Марсельезу“.

Первым сходит на берег генерал-майор Лохвицкий — высокий блондин в походной форме. На набережной строятся первые роты, над скалистыми берегами Средиземного моря грянула русская песня „Было дело под Полтавой“. Со стороны Старого порта на широкую Каннебьер вытягивалась яркая, многоцветная лента. Это была наша пехота, покрытая цветами. Темноглазые, смуглые брюнетки-француженки не знали, как бы лучше выразить свои чувства белокурым великанам, прибывшим из далёких северных стран спасти их дорогую Францию. „Как хорошо быть русским!“ — подумал я.»

Вслед за первой бригадой в октябре 1916 года прибыла Третья (она доставлялась во Францию Северным морским путём). Обе эти бригады, объединённые в дивизию под командованием всё того же генерала Лохвицкого, участвовали в боях с германцами. В апреле 1917 года (так же, как в отдалённой за тысячи километров России) в них начались солдатские волнения, переросшие потом в открытый мятеж. Часть зачинщиков этого мятежа была после его подавления в наказание отправлена на изнурительные работы в шахтах и рудниках Северной Африки, где многие из них, не выдержав жестоких условий жизни, погибли. А большинство остальных оставшихся в живых русских солдат экспедиционного корпуса после долгих мытарств (подробно описанных в уже цитировавшейся выше книге графа А. А. Игнатьева) только после окончания гражданской войны в России смогли вернуться на родину.

Вот в составе этого-то экспедиционного корпуса и побывал мой дед Егор Григорьевич во Франции! Но, конечно, историю той давно уже прочно забытой воинской экспедиции узнал я не от него самого (слишком мал при его жизни был я для таких разговоров), а через много-много лет после его смерти — из разных исторических и литературных источников. В частности, из опубликованной несколько лет назад в журнале «Огонёк» статьи А. Юськина «Русские на Западном фронте» и из упоминавшейся выше книги А. А. Игнатьева.

Что же касается самого деда Егора, то он (насколько я помню) не только с несмышлёными внуками, а и со взрослыми-то никогда о своих военных подвигах во Франции никому словечка не сказал. Да и вообще, он, бывало, целую неделю мог молча пролежать на печи, изредка слезая с неё только для того, чтобы щей похлебать да очередную самокрутку выдымить. А если, случалось, и подаст голос с печки, так такое ляпнет, что не умолкавшая ни на минуту неугомонная тараторка бабка Пелагея, бывало, только руками всплеснёт: уж лучше бы молчал дальше, не разевал рот!

Так что, в основном, только со слов сравнительно недавно умершей сестры моего отца, тётки Анастасии Егоровны, известно мне, что весь долгий и тернистый путь русского экспедиционного корпуса во Франции деду Егору пройти до конца не привелось: уже вскоре после прибытия на Западный фронт был он тяжело ранен в бою. А поскольку, как видно, с местами в военных госпиталях было у союзников-французов туговато, его после оказания ему самой необходимой медицинской помощи отправили долечиваться в семью одного из местных французских крестьян.

Вот о жизни в доме этого-то французского крестьянина и были все рассказы деда Егора Григорьевича, слышанные тёткой Анастасией от него самого и впоследствии переданные ею мне. Например, о том, что за все годы своего пребывания во Франции дед Егор так и не смог перебороть себя и поддаться на уговоры хозяина хоть разок отведать излюбленной французами еды — лягушачьих лапок, изжаренных на яичном желтке. Или о том, как, покорённый необычной физической силой и необыкновенной работоспособностью своего скоро выздоровевшего и помогавшего ему в работе по дому постояльца, французский крестьянин всё предлагал ему остаться во Франции насовсем, взяв в жены любую из четырёх дочерей хозяина.

— А Васятку-то и Олешку на кого я тогда покину? — неизменно со слезами на глазах спрашивал его в таких случаях дед Егор. — А под ветлой, которую сам сажал перед окошком, стало быть, не посижу?

В конце концов, непоколебимые и патриотические, и родительские чувства деда Егора Григорьевича были вознаграждены: в голодном двадцатом году, почти через шесть лет после призыва в армию, вернулся-таки он в порядком обезмужиченное и вконец разорённое первой мировой и гражданской войнами Давыдово, а вдобавок к уже вымахавшим без него чуть не до плеча ему первым трём детям вскоре произвёл на свет ещё двух сыновей — Ивана и Дмитрия. Вернее, родилось-то у них с бабкой Пелагеей после его французской эпопеи всего четверо, да двое из них, как это раньше водилось, умерли во младости.

И только об одном из эпизодов шестилетнего пребывания деда Егора Григорьевича во Франции слышал я в детстве от него самого, из его собственных уст. Хотя рассказывал-то он об этом случае, конечно, не мне, а соседям-мужикам, частенько собиравшимся зимними вечерами у него в доме. Причём, рассказывал не один раз и с нескрываемым удовольствием.

Дело было, по словам деда, в один из французских деревенских праздников, когда шампанское, и в любые другие-то дни употреблявшееся во Франции чуть ли не так же часто, как у русских квас, и бочками стоявшее чуть ли не в каждом доме той деревни, где он находился на излечении после ранения, как говорится, лилось рекой. Вот его за целый-то день в разных домах и «накачали» этим шипучим французским «квасом». Так «накачали», что уж потом и не помнил он, как нашёл дом своего хозяина, как, не входя в главные покои, грохнулся на застеклённой веранде на пол и мёртвым сном проспал больше суток.

А на следующий день пришёл к нему на веранду хозяин дома с большим глиняным кувшином, наполненным виноградным вином, и с крошечной, чуть ли не с напёрсток величиной, рюмочкой. Заметив, что его постоялец начал, наконец-то, подавать признаки жизни, француз наполнил рюмочку вином из кувшина и протянул ещё окончательно не пришедшему в себя деду Егору. Дескать, на вот, поправься — ты вчера беда, какой пьяный был! Сразу легче станет!

Нет, словами этого не перескажешь, — надо было своими глазами видеть, как дед Егор, словно заправский актёр, в лицах изображал и этого своего сердобольного хозяина, и самого себя, поначалу просто не соображавшего после вчерашнего — чего хочет от него француз? А когда после этой долгой «немой» сцены, наконец-то, уразумел дед, в чем дело, то решительно отвёл в сторону руку хозяина с рюмкой-напёрстком и потянулся к кувшину.

Ещё не понимая, чего он хочет, француз машинально отдал ему кувшин. А жаждавший настоящего похмелья дед Егор как судорожно припал к спасительному кувшину, так уже и не отрывался от него до тех пор, пока, запрокинув кувшин над головой, не выпил всё вино до капельки. Изумлённый француз (так же, как и дед, не переводя дыхания) со страхом смотрел на него, а потом, когда похмельное питие было уже окончено, скрестил перед своим постояльцем руки. Дескать, всё — сейчас ты умрёшь!

— Ни х. не будет! — уверенно ответил ему на это сразу оживший дед Егор. — Ничего не будет до самой смерти! А умру я дома, в Давыдове!

Несмотря на такую несокрушимую уверенность деда, весь тот памятный день француз ходил за ним по пятам, всё ждал, когда тот грохнется оземь. А он, дед Егор, как вот вы и сами сейчас видите, и взаправду не умер, и в своё Давыдово воротился, в конце концов. Так что не зря говорят, что тот не утонет и не сгорит, кому быть повешенным!