Моя родословная, часть 12
Октябрьский переворот 1917 года прошёлся и по Давыдову невидимым
смертоносным плугом, беспощадно разделив всех живущих в селе
на «красных» и «контру». Только произошло
это не тогда, когда в Петрограде и в Москве ещё гремели
орудия, а немного позднее, ранней весной 1918 года. А главным
эпицентром происходивших тогда на моей «малой родине»
кровавых событий стал уже упоминавшийся мной в начале этого рассказа
Дальне-Давыдовский женский монастырь, существовавший
в селе с 1858 года и насчитывавший в своих кельях
ко времени прихода Советской власти что-то около полутора
сотен «настоящих» монахинь и ещё не посвящённых
в этот сан молодых инокинь.
Как и по всей России, уже в первые месяцы после революционных
событий в Петрограде в Давыдове был создан сельский комитет,
председателем которого избрали… самого зажиточного в селе
лесопромышленника Василия Андреевича Кряжова, а секретарём —
Ивана Андреевича Кочнева (тоже не из бедных). О том, каких
политических взглядов придерживался этот комитет, может свидетельствовать
случай, о котором когда-то поведал автору этих строк один
из старых давыдовских коммунистов, ныне давно уже покойный Иван
Алексеевич Соловьёв, который тогда, в конце января или начале февраля
1918-го, только что был демобилизован из царской армии
и прибыл на побывку в родное село.
— Вскоре после моего прибытия, — рассказывал
И. А. Соловьёв, — должно было состояться общее
собрание граждан села в сельской школе (ставшей потом нардомом).
Я пришёл на это собрание одним из первых, когда там ещё были
одни только члены селькома. Вошёл в помещение —
и глазам своим не верю: сидят они за столом под портретом
царя Николая Второго и членов царской фамилии. Не сдержался я,
спрашиваю их:
— Разве вы не слышали, что уже три с лишним
месяца, как в Питере скинули царя? Мы на фронте своими руками
посрывали с офицеров погоны! А у вас тут —
полнейший императорский иконостас! Как это понимать?
На это ни В. А. Кряжов, ни В. А. Кочнев
в ответ мне ни слова, молчат и остальные. Тогда, тоже больше
ни слова не говоря, прямо при них посрывал я царские портреты
со стен и, в клочья изорвав и скомкав их, выбросил
в коридор школы. Они опять же —
ни гу-гу. И только уже открывая собрание, когда все
граждане, пришедшие на собрание, расселись по лавкам,
В. А. Кряжов пояснил народу:
— Вы, — дескать, не удивляйтесь, что у нас
тут сегодня, как в бане, голые стены! Вот явился из армии анархист
Соловьёв — и посрывал все портреты. Помешали они ему!
Я на это уже при всех собравшихся повторил, что кровавого царя уже
больше как три месяца нет у нас. А он, при полном молчании
собравшихся граждан, своё гнёт:
— Уж тебе-то, Соловьёв, стыдно было бы это
делать! Ты сам ещё вчера носил царский мундир!
На том и закончился наш с ним весёлый разговор
в присутствии всего взрослого Давыдова…
Тогда же, на исходе зимы 1917–1918 годов, так же, как
и И. А. Соловьёв, возвратились со службы в армии
в соседнюю деревню Чеванино сыновья многодетного бедняка Федора
Савельева — Василий и Кондрат.
По-боевому настроенные, задиристые фронтовики очень скоро
успели намозолить глаза местному начальству — как монастырскому,
так и мирскому. Так что В. А. Кряжов и члены
возглавляемого им селькома поджидали только повода для того, чтобы
расправиться с неугодными им «смутьянами».
А тут как раз, в начале марта, и подвернулся подходящий
случай. Из лесного кордона Романовка, расположенного
в полукилометре от Давыдова, между Давыдовым и Чеваниным,
прибежала в село одна из двух монашек, проживавших там вместе
со стариком-сторожем Никифором в отдельном
от монастыря лесном скиту, именуемом в народе Никишкиной избушкой.
Сначала игуменье монастыря матери Рафаиле, а потом и председателю
Давыдовского селькома В. А. Кряжову запыхавшаяся, перепуганная
монашка рассказала, что Василий и Кондрат Савельевы вместе с каким-то
парнишкой подъезжали на лыжах к Никишкиной избушке. Что, дескать,
пользуясь временной отлучкой сторожа Никифора, вломились они
и в саму избушку, до полусмерти перепугав монашек.
А уезжая, прихватили у них с полки каравай хлеба и банку
варенья. Примерно с фунт было в банке варенья (около 400
граммов — А.В.).
Не хочу выбрасывать и не очень-то складного
слова из песни: действительно, взяли тогда братья Савельевы этот
разнесчастный каравай хлеба и банку варенья в монастырской лесной
сторожке. То ли под влиянием большевистской пропаганды посчитали они
«сплуататорами» ни в чем не повинных монашек,
то ли, в самом деле, им нечего было есть: уже тогда, первой
советской зимой, на четвёртом году продолжавшейся войны, голод душил
не только жителей городов — добрался
он и до деревни. Нет, я не оправдываю задним числом
их поступок, я просто сам пытаюсь его понять и взвесить
на весах своей сегодняшней совести: стоило ли их преступление
того, что потом произошло?
Уже через какие-то полчаса по свежему лыжному следу,
ведущему от Никишкиной избушки в Чеванино, шла возглавляемая
В. А. Кряжовым толпа его родственников и прихлебателей,
вооружённых до зубов (в том числе и винтовками, которых
понанесли тогда с фронта). Василия взяли прямо дома, от жены,
а младший, Кондрат, попытался, было, схорониться в своей бане,
но вскоре нашли и его. При этом, когда выводили его из бани,
В. А. Кряжов штыком винтовки ударил его в скулу, пропоров
обе щеки насквозь. А после того, как его приспешники ещё как следует
«угостили» братьев прикладами винтовок, их, уже полуживых,
повезли к Давыдовскому нардому (вернее — к сельской
школе, о которой уже шла речь) на скорый суд и расправу.
Здесь снова предоставим слово очевидцу того неправедного суда, уже
упоминавшемуся выше старому давыдовскому коммунисту
И. А. Соловьеву (благо, его собственноручно написанные
воспоминания о том трагическом событии имеются у автора этой
статьи). Вместе с другими жителями села 20-летний Иван
Алексеевич прибежал тогда на объявленный
В. А. Кряжовым мирской сход одним из первых.
— Возле школы в окружении вооружённых винтовками, ружьями
и топорами людей стояла белая монастырская лошадь, запряжённая
в лёгкие лубочные санки. А в санках, привалившись друг
к другу, сидели два молодых человека со следами кровавых побоев
на лицах, — вспоминал И. А. Соловьёв.
— Потом кто-то из окружавших подводу людей
вынес из школы тряпичный свёрток, который бросил туда же,
в санки, к ногам братьев Савельевых. Как потом оказалось,
в свёртке и были тот злополучный каравай и банка
с вареньем, которые отобрали братья Савельевы у монашек.
Когда толпа сбежавшихся на сход жителей села плотной стеной окружила
школу, В. А. Кряжов, с винтовкой в руках, подошёл
к сидевшим в санках братьям Савельевым и, выведя
их из полубессознательного состояния двумя ударами винтовочного
приклада по головам, громко, так, чтобы все слышали, спросил:
— Кто с вами был третий?
Братья ещё теснее прижались друг к другу, один из них, еле ворочая
языком, вымолвил:
— Ванька сватов… Гринин Ванька…
— Подите разыщите Ваньку Гринина! — обратился
В. А. Кряжов к столпившимся вокруг него вооружённым
сообщникам, — разыщите и приволоките сюда! Всех троих разом
и прикончим — чтобы другим неповадно было!
— Подростку, о котором они говорили, было
в ту пору не больше 15 лет, — продолжает
в своих воспоминаниях И. А. Соловьёв.
— Я в этот момент оказался рядом с В. А. Кряжовым
и ещё осмелился сказать ему:
— Как это — прикончим? Вы не имеете права
убивать ни взрослых, ни детей без суда!
— А-а, так ты тоже с ними заодно?!
— набросился на меня В. А. Кряжов.
— Давай тогда, полезай в сани —
мы и тебе решку наведём!
— Мне пришлось замолчать. Ваньку Гринина они тогда так
и не нашли — видимо, кто-то успел
предупредить его, и он скрылся из села. Зато уж над
попавшими в её лапы братьями Савельевыми банда
В. А. Кряжова натешилась вдоволь…
Весь тот день продолжался самосуд, устроенный
В. А. Кряжовым и его присными возле школы. Только
к вечеру, когда, не выдержав зрелища изуверских пыток, большинство
участников сходки (в том числе и И. А. Соловьёв) уже
разошлись по домам, «судьи» вывалили бесчувственных братьев
Савельевых из саней прямо на снег, и В. А. Кряжов
вместе со своим младшим братом Михаилом и не отстававшим
от них ни на шаг Егором Фёдоровичем Кербеневым стали
в упор, перекрёстным огнём из винтовок добивать их. Василия,
у которого в ходе дневных издевательств уже была начисто отрублена
топором одна рука, на этот раз, наконец, пристрелили. А израненный
Кондрат ещё мучился целую ночь и умер только на следующее утро
в Чеванине.