Моя родословная, часть 24
Впрочем, речь-то здесь не обо мне, а о моей
полуслепой, беспаспортной и безграмотной матери, с головы
до ног повязанной колхозными и налоговыми цепями, крепостной
крестьянке середины XX века, которая в лютую для колхозников пору
за полтора года до смерти И. В. Сталина дала мне
возможность, словно сынку какого-нибудь большого начальства,
учиться там, где я хотел и доставать звезды с неба. Каждый
день и каждый час, каждый шаг её жизни после моего ухода
из Давыдова на учёбу сначала в Вачу, а потом
и в Горький был подчинён тому, чтобы я смог осуществить свои
дерзновенные юношеские мечты и, в отличие от неё, прожить
предстоявшую мне жизнь свободным человеком. А самое
главное — чтобы не оказался вдруг рядом с ней
в колхозной упряжке.
Вачскую среднюю школу окончил я в 1954-м,
на выпускном экзамене по истории мы уже говорили
об «отдельных искривлениях генеральной линии партии, связанных
с культом личности Сталина». А летом 1956-го,
к концу моей учёбы на втором курсе Горьковского госуниверситета
им. Н. И. Лобачевского, когда
Н. С. Хрущев уже разрешил выдавать колхозникам паспорта,
как-то увидел я на трамвайной остановке объявление
о том, что средней школе № 123 города Горького требуются
уборщицы. Кончалось объявление четырьмя ошеломительными словами:
«Предоставляются городская прописка и жилплощадь».
Побывав в школе № 123 и выяснив все подробности
необычного набора уборщиц, я тотчас же поехал к матери
в Давыдово и рассказал ей об этом. Несмотря на то,
что после своего бегства из Электростали в 1941-м
году, мать зарекалась впредь жить в городах, теперь она
не колеблясь согласилась, продав за жалкие гроши доставшуюся
ей в войну такой ценой нашу глиняную мазанку в Давыдове,
переехать в Горький, поближе ко мне. Я и после этого
остался в общежитии, но теперь мог уже не заботиться
о стирке и починке белья, да и тарелка горячего супа для
меня теперь у неё всегда имелась.
Вместе с другой уборщицей, тётей Зиной Якимовой —
такой же деревенской бедолагой (а вернее — оставшейся
без квартиры вдовой бывшего речника), тоже переселившейся в город
поближе к дочери-студентке, поселили мою мать в школе
№ 123 в крохотной двухкомнатной квартирешке, получившейся
из бывшей школьной уборной. Одна из комнатушек была проходной,
а дверь из квартирки открывалась прямо в школьный коридор.
Занятия в школе шли тогда в две или даже в три смены. Так
что, независимо от официально установленных часов своего дежурства,
весь день-деньской жили уборщицы в оглушительном шуме
и громе, который затихал только поздно ночью. И зарплату они
за свой «безразмерный» рабочий день получали грошовую.
Потому-то никто из городских и не шёл
на эту адскую работу. Но деревенским-то женщинам,
подобно моей матери, прибывшим в этот ад кромешный прямо
с колхозных великих заработков, он казался чуть ли
не раем земным.
А ещё через три года, когда по назначению государственной
распределительной комиссии пришло мне время ехать на работу
в районную газету села Тоншаева, расположенного на самом севере
Горьковской — Нижегородской области (там тогда ещё и электросвет-то
бывал только с восьми до одиннадцати часов вечера,
от колхозного движка, а в остальное время пользовались
керосиновыми лампами), мать безо всяких раздумий отправилась вместе
со мной в тоншаевскую Тьмутаракань. Отправилась, хотя прекрасно
знала, что и сам я не собирался там задерживаться дольше
положенного молодым специалистам срока. И несмотря на то, что
к тому времени появилась у неё реальная возможность получить
в городе настоящую, а не пришкольную жилплощадь. Как раз
тогда вышло постановление райисполкома о выселении уборщиц
из здания школы в коммунальный жилищный фонд. И уже вскоре
после её отъезда со мной в Тоншаево (мы с ней очень
скоро стали называть его Тошняевым) все проживавшие в школе
№ 123 технические работницы были «рассованы»
по коммуналкам. После давыдовской глиняной-то мазанки
и школьного ада и это было бы великое благо!
А когда окончательно поселился я на Бору и обзавёлся
собственной семьёй, все заботы матери были направлены только на то,
чтобы сохранить мир между нами и вырастить наших детей.
Во многих ли семьях в наше время уживаются свекровь
со снохой? И если это удавалось нам на протяжении почти
полутора десятка лет (до смерти матери), то главная заслуга
в этом принадлежала прежде всего ей. И с нашими детьми,
своими внуками, мать водилась чуть ли не до последнего
вздоха, пока оставались у неё хоть какие-то силы.
И похоронить себя после долгих колебаний она завещала
не в Давыдове, рядом со своей матерью — бабушкой
Степанидой (как предполагала сделать ещё до своего отъезда
из Давыдова), а на совершенно чужом для неё Борском городском
кладбище. О причинах такого нелёгкого своего решения мать откровенно
говорила незадолго до своей кончины:
— Тут хоть изредка будете на могилу приходить. А кто
и когда навестит меня там, в опустевшем Давыдове?
Да разве расскажешь на двух-трёх страничках
о том, что сделала для меня моя мать, что делают для всех нас наши
матери? Только на закате жизни, когда мы сами приходим
на смену своим отошедшим в мир иной отцам и матерям,
мы начинаем в полной мере понимать, какое место занимали они
в нашей жизни. А они так быстро, так неожиданно уходят: вот уже
не только у меня, а и у моих детей нет
матери…
Бессмертны матери.
Жизнь вечно первозданна.
Как прежде, шар земной своим путём
Летит в весеннем звоне неустанном,
В цвету, с незаживающею раной —
Могилой моей матери на нём.
Настанет время
Лечь и мне в могилу.
Но я б хотел, чтоб для моих детей,
Для всех людей то, что свершу я, было
Такой же красотой полно и силой,
Как для меня жизнь матери моей.
Чтоб каждому сквозь жизнь,
Сквозь мрак холодный.
Сквозь всё, что испытать нам суждено,
И впредь, от власти времени свободно,
Негаснушей звездою путеводной
Светило материнское окно!