Записки несостоявшегося принципиала

Мой приятель, Сергей Сергеевич, человек, как мне казалось, твердых убеждений. Убеждений этих у него было ровно три, и были они расставлены в его сознании с той же безупречной чистотой, с какой холостяк расставляет на полке банки со спаржей. Феминизм. Коммунизм. Атеизм. Сей философский триптих заменял ему и мировоззрение, и развлечение, и, подозреваю, средство от насморка.

Первый его принцип – феминизм. Сергей Сергеевич был его ярым, я бы сказал, даже аскетичным поборником. На корпоративах, попивая казенное шампанское, он с жаром доказывал, что женщина ничем не обязана мужчине. Домашние хлопоты, по его теории, следовало делить пополам, а в идеале – упразднить, как ненужный пережиток.

Была у него единомышленница Елена - Художница. Она могла два часа говорить о гендерном разрыве, попутно виртуозно разливая по бокалам крафтовое пиво, от которого, на мой взгляд, пахло то ли резиной, то ли свободой. Жили они идеально, то есть скучно. Мыли посуду по графику, смотрели кино по результатам голосования, в котором, впрочем, всегда побеждала кандидатура Елены.

Идиллию, как это часто бывает, разрушил быт. А воплотил его в жизнь некий Кирилл, коллега Лены, скульптор. Человек, чьи бицепсы находились в более тесной связи с реальностью, нежели трактаты моего приятеля. Кирилл не читал лекций. Он пришел в гости, одним движением плеча починил заевшую дверцу шкафа, а потом сварил такой борщ, что от него пахло не равенством, а тем самым пресловутым патриархатом – детством, сытостью и безусловным уютом.

Сергей Сергеевич наблюдал, как его несгибаемая подруга тает, словно мороженое на июльском асфальте. Она смотрела на Кирилла не как на товарища по идеологической борьбе, а как на мужчину. Того, кто починит мир без лишних слов.

Феминизм Сергея потерпел сокрушительное поражение в тот вечер, когда Лена, упаковывая кисти, сказала: «Знаешь, с Кириллом мне спокойно. Хочу быть за ним, как за каменной стеной. Ты меня поймешь».

Сергей Сергеевич понял. Понял он, что его выверенный, глянцевый буклет жизни кто-то взял и безжалостно смял в комок.

Тогда он с головой ушел во второй раздел – «Коммунизм». Был он убежденным противником частной собственности. «Капитал – это грязь на ботинках человечества!» – вещал он, попивая обезжиренный капучино из своей экологичной кружки.

Злой рок, а может, просто ирония судьбы, подкинули ему проверку. Нашелся вдруг забытый всеми двоюродный дядя, который, отойдя в мир иной где-то в Швейцарии, оставил племяннику скромное наследство – пару миллионов евро.

Увидев цифру на счету, Сергей Сергеевич пережил мгновенную и бескровную контрреволюцию. Слова «эксплуатация» и «прибавочная стоимость» испарились, уступив место «дивидендам» и «налоговым вычетам». Мысль же о том, чтобы поделиться с «братьями по классу», вызывала у него лишь легкую тошноту.

Вместо этого он купил роскошные апартаменты. И был в них, если не буквально, то метафорически, тот самый позолоченный унитаз. Сидя на нем, Сергей впервые познал сладостную тяжесть личной собственности. Коммунизм тихо испустил дух, похороненный под стопкой банкнот. Теперь он смотрел передачи о жизни олигархов не с презрением, а с неподдельным профессиональным интересом.

Обретя капитал, он решил насладиться плодами нового статуса и полетел в Париж. Бизнес-класс. Его новый жизненный буклет можно было озаглавить «Прагматичный гедонизм».

Полет начался прекрасно. Он развалился в кресле, потягивая шампанское и с сожалением думая о тех, кому не дано оценить его тонкий вкус. Где-то там, в хвосту, сидели его бывшие «братья по классу».

И тут самолет тряхнуло. Сперва – слегка. Потом – так, что у него из рук выпал бокал. Лайнер бросало в воздушные ямы, корпус скрипел, за иллюминатором метались свинцовые тучи. В ушах стояла оглушительная тишина, пробиваемая лишь воем турбин и чьими-то сдавленными рыданиями.

И тут, к своему собственному ужасу, Сергей Сергеевич ощутил, как из самой глубины его существа, из темного чулана детства, куда был задвинут рациональный разум, вырывается короткая, отчаянная молитва: «Господи, спаси! Сделай что-нибудь! Я всё исправлю!»

Он не просто подумал. Он прошептал. И в тот же миг понял, что его атеизм, этот последний бастион, рухнул, как карточный домик. Перед лицом небытия все его теории оказались бесполезным хламом.

Самолет, в конце концов, выровнялся. В парижском отеле Сергей Сергеевич стоял у окна, глядя на огни города. Он был жив, цел и богат. Но внутри царил полный хаос. Три его столпа были опровергнуты одним махом – любовью, деньгами и страхом.

Он вздохнул. Достал свой виртуальный «буклет» и зачеркнул старые разделы. На их месте он написал новые, пока еще неясные: «Прагматизм? Цинизм? Или просто... жизнь?»

Он понял простую вещь: самые прочные убеждения – всего лишь теория, пока жизнь не подставит им подножку. А настоящий характер проявляется не в том, каких принципов ты придерживаешься, а в том, как ты собираешь свой разбитый мир, когда эти принципы разлетаются вдребезги.

А пока что он заказал в номер самый дорогой ужин и включил легкомысленную комедию. Жить, как выяснилось, приходится здесь и сейчас. Насколько это, конечно, возможно.

• Предыдущий: Музей любви